photo

Владимир Колотенко - Хромосома Христа - книга 2

55 руб
Оценка: 0/5 (оценили: 0 чел.)

Автор: Колотенко Владимир

вставить в блог

Как получить купленную книгу

После проведения платежа необходимо послать письмо на адрес writer@k66.ru с указанием

названия купленной книги. Вам будет выслан комплект файлов книги в трёх форматах – .pdf, .fb2 и .epub

Описание

Цикл «Хромосома Христа» – захватывающая история борьбы и завоевания мира современными открытиями в области биологии и медицины с посылом на реальное совершенствование, как отдельного человека, так и общества в целом… Главный герой романа и его команда, преодолевая неимоверные трудности, пытаются воплотить в жизнь научно обоснованную стратегию и принципы совершенствования человека как альтернативу современному развитию общества…
Стоит ли ещё что-то говорить в аннотациях к книгам 2 –5 цикла «Хромосома Христа» Владимира Колотенко, если читатель взялся за них, прочитав книгу 1? Ну не пересказывать же «краткое содержание» каждой новой книги! Если читатель заглянул в книгу сюда, то, значит, он дочитает всё до конца!
Приятного чтения!

Характеристики

Отрывок Книга 2

CREDO UT INTELLIGAM
(ВЕРЮ, ЧТОБЫ ПОЗНАТЬ)

Создавать не золото, а жизнь.
Тейяр де Шарден

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
ГЕОМЕТРИЯ СОВЕРШЕНСТВА

Не короли правят миром, и даже не олигархи.
Мир заставляют двигаться идеи.
А любая идея о «правильном» устройстве общества приводит к большим потрясениям,
чем полномасштабная ядерная война.
Юрий Никитин

Глава 1
Через какое-то время, точнее сказать – прошла неделя или полторы, Жора отыскался. Как след Тараса у Гоголя. Шок прошёл. В том, что Жора был шокирован моим рассказом, не оставалось сомнений. Он явился в лабораторию рано утром и с порога начал излагать дальнейшую стратегию нашей будущей жизни. Стали приходить сотрудники, затем зачастили телефонные звонки. Всё это выводило Жору из себя. Он встал, взял меня за руку и потащил к выходу. Было холодно, и мы нашли какое-то тихое тёплое кафе. По замыслу Жоры, стратегия заключалась в том, чтобы строить, как он сказал, «тело нового общественного строя, строя нового типа». Сама идея для меня новой не была. Но как?! Строить как? Как этот строй будет называться – не имело значения. Социализм с человеческим лицом, или рябое рыло капитализма, или же лучезарный лик коммунизма со светлым тёплым нежно-голубым будущим – всё равно, ведь от названия, провозглашал Жора, ничего не меняется.
– Ты как Ленин, – попытался я вставить словцо. Он не слышал.
– … и положим в основу его развития принцип разумного отбора, основанного на подробном тестировании генома человека с выбором тех признаков и качеств его фенотипа, которые свойственны людям продвинутым, детям Света, которые достойны Человека Неба…
Он так и сказал: «Человека Неба», подчеркнув, что оба слова пишутся с большой буквы.
Я не мог не съязвить:
– Опять евгеника, опять махровый расизм, прикрытый налётом достижений современной генетики?..
– Да нет же, – Жора отмахнулся от моих слов, как от мух, – нет-нет!..
Он взял чистую салфетку, сложил её вчетверо и, достав из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку, стал рисовать свой излюбленный нейроцит без аксона. В дальнейшем я не мог даже слово вставить.
– Пусть это будет даже Царство Небесное, Град Божий!.. Христианополис!..
Господи, подумал я, какие смелые слова!
– Архитектоника генома позволяет нам…
Жора иногда поднимал голову и коротко смотрел на меня, но не видел, и в большей степени говорил сам с собой, рассуждал, убеждая самого себя и используя меня в качестве болванчика – любознательного студента-первокурсника, впервые услышавшего о возможностях практического применения новых знаний о генах. Было очевидно, что за эти несколько дней своего отсутствия он хорошенько продумал наши перспективы.
– Понимаешь, все идеи прокисли, нужна новая мысль. Это определённо! Архитектоника генома позволяет нам не только…
Он, мне вдруг пришло это в голову, впервые предлагал человечеству, пусть всего лишь в моём лице, предлагал свою стратегию не только увеличения продолжительности жизни, стратегию преодоления времени, но и стратегию улучшения рода человеческого, его породы, по сути – стратегию совершенства. И, вот что самое главное, – его выживания! А по сути – спасения! Словно в забытьи, он уже тысячу раз произнёс своё «Определённо», что свидетельствовало о постоянной работе его ума и потере контроля при подборе слов для точного выражения мыслей. Бешеный поток сознания, настоящий мейстрим лился из него, как вода из лейки, бурный поток слов и ничего больше.
– Почему бук или тис живут тысячу лет? Почему твоя секвойя живёт до шести-семи тысяч лет? Это сотни поколений людей?! Тут всё дело, я уверен, в геноме. Распознав архитектонику их генома, мы не только сможем…
– Да, пожалуй…
– Я уверен!
– Тут не может быть никаких сомнений…
Нужно было, я знал, помочь ему спуститься с Неба на Землю, но всякая попытка пробраться вопросами в его мозг смывалась горячими струями словесного месива. А сколько было пышно клубящейся жаркой пены!
– Вот послушай, – сказал он и сощурил глаза.
Я весь превратился в слух, надеясь услышать нечто невероятное.
…дайте мне чёрный, чтоб оттенить живое.
Чтоб не забыли, что есть и иные краски.
Дайте мне белый – снова покрасить стену.
Чтоб рассказать сначала другую сказку…
– Понимаешь… Нужна другая сказка, другая, новая, неожиданная… Нужна другая конструкция мира… Понимаешь?!!!
Я ждал, не перебивая его, не решаясь спросить, что всё-таки даст нам эта самая архитектоника генома, какие возможности откроет, что позволит.
– Позволяет, а? Как думаешь? – то и дело спрашивал он, и, не рассчитывая услышать ответ, дальше щедро делился своими задумками и планами.
Что позволяет?!
Я кивнул. Спорить же не имело смысла. Вдруг – как укол в голову: это же стихи Тины! Жора цитировал Тину. Неделю тому назад я сам ему декламировал эти строки! И вот… Ах, Жорочка, да ты тоже подсел на нашу Тину! Поздравляю!
А Жора, не замечая, что я стушевался, лил своё:
– Вся эта вонючая навозная куча, которую кто-то обозвал человеком, вся эта мерзость и мразь…
Нельзя сказать, что «мерзость» и «мразь» были любимыми Жориными жалящими словцами, но их сочетание он часто использовал для выражения презрения и полного отвращения к тем, кто погряз в плотской низости.
– Мир живёт в полном дерьме, и теперь каждому олуху ясно, что никакая демократия, никакое народовластие и народоправие не способны остановить его падение в бездну. Ни просвещение, ни сила знаний, ни церковь не способны остановить гибель и этого Рима…
– «И ни церковь, ни кабак…» – начал было я.
– Именно! – воскликнул Жора, – «Ничто не свято!..». Маммона, маммона, деньги, деньги, неудержимая страсть накопительства. Вот на неё-то и требуется накинуть узду! Мы обросли коростой невежества и скупердяйства. Жрать!.. Да, нужна свежая звонкая и холодная мысль… Чтобы из этой плесени, покрывшей всю землю тонким молекулярным слоем, сделать, наконец, хотя бы антибиотик.
– Какой плесени?
– Ну, твоего человечества.
Я знал, что Жора давно растерял все симпатии к современному миру и жадно искал пути к его улучшению. Он всё чаще задавался вопросом: почему? И разве ничего нельзя изменить?
Пока Жора экспрессивно расточал филиппики нынешнему устройству мира и несовершенству цивилизации, я вдруг подумал о том, что и меня не всё устраивало в этой жизни, в жизни этих людей, этой страны и даже этой планеты. Я поймал себя на мысли, что во многом – во всём! – солидарен с Жорой. И готов за ним следовать. В рай или в ад, куда? Я не знал. Во всяком случае, наши мысли, как это часто бывает у… у братьев по разуму, сходились на одном: пора! Но как?.. Я понимал лишь одно: нужно спешить! Бежать!!! Но куда?.. И что же всё-таки позволяет нам разгадка архитектоники генома?
– А тут ещё и ты со своими клонами, – огорчённо заключил он.
– Прости великодушно, – улыбнувшись, повинился я, – знаешь, эти клоны…
– Да знаю я, знаю я тебя… Ну как тебе Пракситель, – ухмыльнулся он, – как я тебя…
Жора, как гюрза, клюнул головой пространство.
– …клюнул, – подтвердил он.
– Гадюка, – сказал я, – умеешь! Укусить!
– На вот, держи, – он добыл из своего непременного жёлтого портфеля Тинин томик стихов, – на… почитай-почитай…
– Ааа! – вскрикнул я, – так вот где… А я обыскался весь… А ты, змей… Даже на память… Нравится?
– Да ладно тебе… Забыл отдать… Хорошая подложка под сковородку…
– Что?!!! – я вскочил со стула, как ужаленный, – что ты сказал?!!!
– Сядь, – мирно сказал Жора, – не кипятись… ну… стишки… ну, так… Ты её уже разыскал? Как она?
– Кого разыскал? – я всё ещё был зол.
– Ну, эту твою Тину-картину… как там её?
– Ты рехнулся, Жор? Как разыскать, когда разыскать, зачем разыскать?.. Ты, брат…
– А я бы разыскал, – смял он манжету моей рубашки, – будешь потом локти кусать.
– С чего бы вдруг?
– Сам знаешь с чего!
Я так и не сообразил, почему мы вдруг прилипли тогда к этой Тинешэ. А Жора, Жора, совершенно равнодушный не то что к Маяковскому, не то что к Пушкину или Есенину, но даже к «To be or not to be», даже выучил её Праксителя! Я, конечно же, был поражён, потрясён: что заставило?!!!
Когда нас попросили освободить кафе, был третий час ночи. Жора аккуратно сложил салфетку и сунул её в задний карман джинсов, уложил в переполненную пепельницу дымящийся окурок и, заглянув мне в глаза, спросил:
– Ну что скажешь?
Он вдруг протянул свою правую руку и пальцами доверительно прикоснулся к тылу моей левой ладони.
– Ты совсем не слушаешь меня. Сидишь, молчишь…
Возникла пауза, заполненная тишиной, – мне нечего было ему сказать.
– Ты опять что-то там придумал? – спросил он.
– Нет. У меня проблема – не хватает вдохновения.
Он только хмыкнул.
– Почитай Тину, почитай…
– Я давно уже чту! – сказал я.
– Не понимаю: зачем ждать какого-то вдохновения, когда работы невпроворот! Горы груд!.. И Тина в кармане.
Он так и сказал: «Горы груд!».
– Хорошо сказал, – говорит слушающая меня Лена.
Я поглаживаю распластавшегося у моих ног, дремлющего Макса.
– Хорошо, – согласился я, – теперь-то я понимаю, чем приворожила Жору наша Тина.
– Чем же? – спрашивает Лена.
– О-ох… Это целая песня! Спеть?
Макс открыл глаза, словно вопрос задан ему.
– Лучше подкинь дровишек в камин, птичка певчая…
Для Макса нет песни лучше, чем вдруг вскочив, устремиться к калитке.
– Мы скоро вернёмся, – говорю я.
– Ты забываешь, что завтра у Глазковой день рождения.
Ничего я не забываю. Я даже приготовил подарок!

Глава 2
Какое-то время Жора задумчиво рассматривал свою левую ладонь с веером растопыренными пальцами, проводя ногтем указательного пальца правой руки по прекрасно вырисованной линии жизни. Затем сказал:
– Знаешь, я вот о чём думаю: закон жизни – в вере. Он заключается в том, что если курицу тёплым майским вечером усадить на ветку высокой берёзы и сказать, что она соловей, уже утром она перестанет кудахтать и наполнит всю рощу роскошной соловьиной трелью. А если человека всё время тыкать мордой в грязь и при этом долдонить ему, что он тупорылый кабан или аппетитная свинка, в конце концов он захрюкает. Если же ему, ленивому ублюдку, принести в спальню на тарелочке с золотистой каймой тщательно и убористо выписанную выкладку, основанную на так называемых научных фактах, в которых он сперва засомневается (слушай, не чуди!), а потом, жуя их от унынья и скуки, беспрекословно поверит (ну как же: наукой доказано!), то вскоре, не выходя даже из своей засаленной спальни, он заорёт (Эврика!) на всю Вселенную: «Обезьяна – мой единственно верный и правильный пращур!». И плюнет в лицо каждому, кто попытается посеять сомнения в его вере. Утопит, отравит, сгноит, сожжёт, закуёт в кандалы, распнёт на кресте. Такова сила веры, таков закон. Как думаешь?..
Я кивнул. Он продолжал:
– Так и твой Дарвин, приплывший с Галапагосских островов с идеей изменить представление о происхождении видов.
– Мой Дарвин?!
Жора не слышал меня.
– Мы ведь до сих пор тайно считаем себя родичами шимпанзе, находя у них больше человеческого, чем в самих себе. И, в зависимости от ситуации, относимся к этому утверждению с иронией или выказываем абсолютное убеждение в том, что мы – обезьяньи потомки, что всё было только так и не иначе. Идея Дарвина сверхсногсшибательна, архиупоительна, но только Богу известно, как там всё было, и только Он может расставить все точки над «i». Верно ведь? Нужно хорошо знать устройство мира и всего сущего, чтобы постигнуть истину и, исполняя Закон, управлять жизнью согласно Его предписаниям, по сути – воплощать идеи Христа. Он ещё раз явится нам и ещё раз скажет своё сакраментальное: совершилось! И, улыбнувшись в реденькую бородку своей божественной улыбкой, сядет на тучку, свесит свои святые ноги, чтобы все люди Его видели, и тихонько заплачет от радости. И прольются Его святые слёзы на Землю, и каждый получит по заслугам, и тоже возрадуется.
Жора притих на секунду, мельком взглянул на меня и снова продолжал.
– Совершенство свершится! И воплотится Его Слово, программа жизни, заложенная в её генофонде с абсолютной её реализацией всего живого. Рай снова вернётся на Землю. Формализация Святого Писания – вот что важно. Мы подготовим Второе пришествие, приблизим его и покажем каждому. Мы к этому готовы. Мы уже ведём схватку со временем и вот-вот одержим над ним победу. Для этого у каждого из нас есть внутренняя аптека, а вне нас – целый мир, больной мир. Его нужно только правильно сосчитать: дважды два – четыре, а четырежды два – не семь и не девять. Нужно только правильно научиться считать. Правильно – значит правдиво. И лечить. Нам удалось договориться и с клеточками, с их ДНК. Они слышат нас, наши просьбы и требования, наши молитвы. Они стали послушными как кролики, как павловская собака. Рефлекс. Классика. Всевселенское счастье в том, чтобы правильно рефлексировать. Как думаешь?..
Потом мы брели по безлюдному ночному скверу, и мне казалось, что мир уже стал таким, каким только что рисовал его Жора, что люди стали если не ангелами, то добрыми и щедрыми, и прекрасными, как когда-то мечтал Антон Чехов, и жизнь, наконец, стала светлой и нежной, длинной и радостной…
– Твой Антон был прав, – словно распознав мои мысли, сказал Жора, – в человеке всё, всё должно быть прекрасным, и одежда, и мысли… Особенно мысли!..
Он вдруг остановился, взял мой левый локоть и, сжав его мёртвой хваткой, сказал:
– И, знаешь, меня вот ещё что поражает – такое остервенелое равнодушие к совершенству! Почему? Почему?.. Вся надежда на твою Тишку… Или как там ты её называешь?
– Какую ещё Тишку? – не сразу включился я, – ах, Тину?! На Тину?!
Жора даже присвистнул, озадаченный вспышкой моего радостного восклицания.
– Ну да, – сказал он, подмигнув мне правым глазом, – а на кого же ещё?
– Почему на Тину? Разве нет больше…
– Нет! – отрезал Жора. – А почему? Почему…
Он не стал отвечать, только привычно дёрнул своим скальпом и добавил:
– Потому…
Да я и сам уже спрашивал себя, чем могла меня так привлекать эта Тина! Чем так взять? Интуиция подсказывала мне: Тина – наша! Без неё строительство нашего совершенства будет неполным, оно будет кривиться и кособочить, крениться и шататься и, в конце концов, рухнет, как карточный домик. Получается, что Тине я приписывал роль какой-то опоры, Тине, которой я в глаза не видел, ни разу не ощутил теплоты её рук, не заглянул в её (зелёные или рыжие?) глаза, не слышал её голоса, не… не… Да я её в упор не знал. Стихи? Этот жалкий томик стихов? Делов-то! Набор слов, междометий… даже без знаков препинания, даже вкривь и вкось… Какие-то высверки, голые мысли-мысли… порой сумасбродные, режущие и рыжие-рыжие… угловатые и непричёсанные… квадратные и солёные… малозначащие и многозначные… наперекосяк и наскоком, иногда пыром и экивоками… иногда всуе… а часто – как пропасть, как бездонная пропасть: глянешь – голова кругом, ага… буххх… бабах… бац!.. Летишь кубарем… такие глубокие, что оторопь берёт – осилить бы своим утлым мозжиком, уяснить, переварить…
И что?!!!
И что толку от шуршания этих слов, этих пропастей и падений?
Шило! Шило и коса, и камень, и… пот… кровавый иногда… и соль… Соль? Может быть, таки Соль?!!!
Не сдуреть бы от этого нагромождения!
И какой же от этого толк-то?!!! В чём польза? Где доброта? В чём правда, брат?
Я не мог дать ответа.
– Потому, – сказал Жора ещё раз и кивнул головой, мол, иначе и быть не может.
Вдруг мысль!.. Как вспышка молнии!.. Мысль, расколовшая напрочь мой череп: что если?.. нет-нет… да ну нет, не может этого быть! Но… Что если она, Тина… Что если Тина та… из тех, кто «Вы – Соль земли»?!!!
Ах Ты, Господи!..
О, Матерь Божья?!!!
Что же если-таки так?
Ти – Соль земли! Ти, Ты – Соль! Ти, ты Та!
Я повторил это вслух:
– Титыта!
Вот же Имя Твоё – Титыта!..
И вот же в чём правда, брат: опора! И не какая-то там палка или стояк, не костыль, не подпорка… Даже не труба или швеллер… Не, не швеллер, хоть и на «ш», – колонна! Колонна – вот! Как колонна Парфенона… Или херсонесская… А-то и Геликарнасского мавзолея!..
– АААААААаааааааааааааааааааааа, – вскричал я так, что Жора шарахнулся от меня, как от огня.
– Ты-ы-ы-ы-ы…
Это всё, что он смог из себя выдавить. Я не видел Жору таким перепуганным.
– Психбригаду вызывать? – спросил он, когда испуг прошёл.
– Ты же видишь, – сказал я, – и побыстрей.
Потом мы какое-то время шли молча.
– Ты как – спросил он, – что-то случилось?
Я не знал что ответить. Я не хотел отвечать. Какая колонна? Хоть и мраморная, да хоть хрустальная или бриллиантовая даже… Даже как Адмиралтейская игла! Да даже бронзовая или даже, если хотите, то и вся золотая… Нет. Ни костыль, ни подпорка, ни стояк, ни швеллер на «ш», ни колонна даже золотая… Неееееет! Нет же! Что если Тинка наша – Атлант? Который призван держать наше Небо? Над нашими хилыми головами! Что если Она, Нашати, наша Ти, Нати (как её не крути!), что если она… Ха! Ага… Вот же вот: что если Она, не она, а ОНА – наша Ось земная, планетарная ось нашей Нью-Атлантиды? Да – Ось! Вокруг которой и запляшет наше совершенство! Как тот волчок! Так и закружится! Так и замелькает перед глазами, как карусель? Вау! Ось, на которую мы нанижем нашу новую жизнь, нашу суперновую и архиупоительную новую Жизнь. Как мясо на шампур! Чтобы потом тихо сидеть на солнышке наслаждаясь этим сладким с горчичкой и перчиком мясцом этой Новой жизни, этим новым Раем, преподнесённым нам нашей славной милой, но вовсю победоносной Тишкой… Попивая ароматное и не очень терпкое винцо этой Жизни…
А? Ааааа…
– АААААААААААААААааааааааааааааааааааа… – снова вырвалось из меня, – уууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууууу… Уффф!
Но Жора уже не пугался моего ора. Он был погружён в свои, и даю голову на отсечение – не менее восторженные мысли, которые наверняка тоже были облачены в такое же громкоголосое, звенящее и пенящееся «ААААаааа! Или УУУууу». Я шёл рядом и всё ждал-ждал его, этот ор, но Жора только залихватски-задиристо помалкивал, похихикивая себе самому, как какой-то психопатик, даже ржа иногда, правда, не открывая рта. И я наслаждался этим безмолвным его ржанием, этим ржущим Жорой… Потеха да и только!
А сам думал: Ти!.. Ты – Та!.. Титыта! Сперва непривычно, зато как настойчиво и беcповоротно – Титыта! Как пулемётная беспощадная очередь!
Арбат был пуст, мы пересекли его медленным шагом и поймали такси.
– Сейчас как никогда, – сказал Жора уже сидя в машине, – нам нужны новые мысли. И твои генчики – это то, что нам требуется. Ведь только они наполняют жилы жизни вином вечности. Во Вселенной ещё много невостребованных идей и время от времени они будут падать на светлые головы, как яблоко на лысину Ньютона.
– Разве он был лысым? – спросил я.
– В Курьяново, – сказал Жора водителю.
– Разве он был лысым? – спросил я ещё раз.
– Не знаю.
Архитектоника генома пока оставалась для меня тайной. Но стратегия совершенствования, стратегия выживания и спасения человечества именно в те весенние дни дала первые свои ростки.
– Было же лето, – говорит Лена.
– Да, это был жаркий июль, но для человечества начиналась весна.

Глава 3
Заглядывая в будущее человечества, я и сам часто ловил себя на мысли о его несовершенстве. Дом, в котором мы живём, мне давно не нравился. Никакого фундамента, стены рыхлы, крыша дряхла, воздух затхл… Дом худой, построенный на песке. Нет в нём света, нет жизни, радости. В этом я обвинял политиков. Это они «собирают себе сокровища на земле, где ржа… где подкапывают и крадут…». На земле, а не на Небе, как сказано. Это они разрушают… Это они…
– Наверху тьма власти, – говорил Жора, – а внизу власть тьмы…
Когда я думал об этом, задыхаясь от злости и собственной беспомощности что-либо изменить, меня брало отчаяние. А в них ли всё дело? Я оставлял вопрос без ответа, ни на минуту не сомневаясь, что это они, недомерки ума, недоумки! своими действиями напрочь разрушают экономику нашей планеты, это они тащат жилы жизни из земли, не оставляя ей шанса на будущее, это из-за них гибнет общество, вырождается человек… Экономика, экология, социум – лебедь, рак и щука. Три кита, но нет синергизма в их действиях, сплошной диссонанс и полный разброд. Каждый гребёт под себя. А тут ещё и безмозглая власть. Как же их примирить, как заставить всех тянуть в одну сторону свои лямки к Небу, к гармонии? Вот вопрос, над которым испокон веков гнули мозги лучшие умы человечества. Но при чём тут мы с Жорой и с нашими клеточками и генами? Клетками ведь не накормишь голодных. (Хотя уже не один год поговаривают, что скоро полки магазинов и складов будут забиты съедобной клеточной массой). И никакими генными рекомбинациями не повысишь зарплату. Так казалось на первый разумный взгляд каждому рассудительному мужу. И тогда ребром вставал вечный вопрос: что же делать?! Скажу честно: я тогда уже знал, что на это ответить. Во всяком случае, мне казалось, что знал. По счастью, у меня не было необходимости пускаться в какие-либо авантюры, чтобы привлекать чьё-либо внимание к его решению. Мне казалось, знал это и Жора. Но мы понимали, что наши амбиции имели шансы на успех лишь при условии достойного финансирования проекта. Где взять столько денег?

Глава 4
Однажды в приёмной (назову его просто приятелем) профессора Вильяма Задорского, на мой взгляд, одного из немногих на этой планете, кто действительно знает, как преобразовать жизнь к лучшему, я увидел на столе секретарши настольный календарь из плотной бумаги, склеенной в виде пирамиды: основание, вершина, четыре грани…
– Что это? – спросил я.
Надо же было о чём-то спросить.
– Календарь. Нравится? Могу подарить…
Мои мысли были заняты предстоящим разговором с Вильямом.
– Да-да, нравится, – сказал я, улыбаясь и всё ещё думая о своём.
– Подарить? – снова спросила меня секретарша.
Пирамиды всегда у меня вызывали восторг. Просто удивительно, как эти каменные гробы так долго живут на земле! Сперва каменные, а потом железные или деревянные, пластиковые или стеклянные, а теперь вот и картонные… Даже на обычном столе. Чем они завоевали такое внимание?
– Спасибо, – сказал я, как всегда говорят в таких случаях, – спасибо, не надо…
Я улыбался секретарше, но мысли мои блуждали в проблеме устойчивого развития жизни. Об этом мы должны были спорить с Задорским. Спор был давний, и сегодня я намеревался его всё-таки выиграть. Возможно, поэтому я и пришёл к нему сам, чтобы наконец увидеть его побеждённым. Это не всем удавалось. Мне, правда, для победы недоставало крепеньких аргументов. В моих мысленных рассуждениях, я признался себе, были тонкие места, и всё же, и всё же… Я надеялся, что они, как это часто бывает, и вызреют в споре.
– Спасибо, – сказал я ещё раз и снова улыбнулся.
И вдруг меня словно током прошибло: пирамида! Вот модель жизни! Её грани – четыре кита: экология, экономика, социум и, конечно же, личность, собственно, власть. А на чём держится, зиждется эта самая жизнь, что есть её основание, её фундамент? Боже мой! конечно же, ген! ДНК! Вот краеугольный камень жизни! С этим спорить – людей смешить…
Меня просто трясло. Осушая стакан заботливо преподнесённой мне воды, я видел только огромные удивлённые глаза секретарши. Её вопрос: «Вызвать скорую помощь?» привёл меня в чувство. Нет, зачем? Как раз в это время вышел из кабинета сам Вильям: что случилось? Я снова кисло улыбнулся и, схватив календарь, выскочил на улицу. А потом уселся на скамейку в сквере и забыл обо всём на свете. Я думал о своей пирамиде: какая прекрасная придумка! Итак, её основание – генофонд, без которого жизни нет. Дальше – больше: что такое вершина? Здесь все грани сходятся в одну точку, назовём её точкой гармонии всех составляющих. Что это, если не самое совершенство?! Не развитие, не разбрасывание камней, а их собирание, свитие всех проявлений жизни в точку абсолютной гармонии. Наконец-то! Вселенная, как известно, разбегается во все стороны, разлетается, распадается на куски, а жизнь на Земле, вопреки всевселенской агонии, должна собираться воедино, свиваться из своих составляющих для всеединства точно так же, как вьётся гнездо из соломинок для птенца. Ты понимаешь?
– Не совсем, – говорит Лена.
– Я потом расскажу…
– Сейчас!
– Собственно, вот и всё: основание, грани, вершина, да! ещё ось, центральная ось! Это вектор развития жизни. От основания до вершины. Её путь к совершенству. И ещё это – время… Вот и всё. Это я сейчас так быстро и коротко изложил идею…
– Это всё? – спрашивает Лена.
– Sapienti sat, умному достаточно. А что тут ещё?.. Я потом расскажу в деталях.
Я рассказал о своей Пирамиде Вильяму. Он долго морщился, перебивал мой рассказ возражениями, затем, почесав лысину, признал:
– А знаешь, – сказал он, – в этом что-то есть.
Он меня так поддержал!
– В твоей Пирамиде есть множество тонких, даже дырявых мест, но в общем и целом…
Я неудачно и, уже не помню как, пошутил, на что он громко рассмеялся.
Потом мы ещё много раз обсуждали Пирамиду, и вскоре Она уже стояла на крепких ногах. Повторяю, это сейчас, по прошествии стольких лет, я могу так прозрачно и ясно представить храм нашей жизни – Пирамиду. Понадобились, конечно же, длинные годы, чтобы она засветилась плодоносным лучом, отчётливо видимым даже каждому бестолковому шаромыге.
Но и первого, едва теплившегося, размытого и едва зримого представления о громаде жизни мне было достаточно, чтобы возгордиться собой. Вить гнездо новой жизни – это ли не главное предназначение человека! Идея мне нравилась. Я нарезал бумажных заготовок и наклеил пирамид разных размеров: большие и маленькие, синие, красные, зелёные, жёлтые… Жоре же о Пирамиде и словом пока не обмолвился. Мне нужно было осилить эту идею, сжиться с ней, слиться, в неё, так сказать эмпатировать…
Несколько дней подряд я возился с картонками, клеем, ножницами и разноцветной бумагой, и напоминал школьника из кружка «Умелые руки».
– Ты даже сейчас, – говорит Лена, – рассказывая о своей Пирамиде, ведёшь себя как школьник, решивший трудную задачку, весь светишься…
– Правда?
Лена улыбается, берёт меня за руку, ведёт к зеркалу:
– Посмотри на себя!..
Господи, как же я сдал!

Глава 5
Отыскался и наш монарх. Он сам нас нашёл и вернул все долги. Выглядел молодцевато. Он не только не умер, как мы думали, но заметно прибавил в весе. У нас даже возникла мысль, не пошло ли под действием наших липосом его развитие в обратную сторону. Инволюция возраста! Это была ещё одна наша Нобелевская премия. Встреча была тёплой и трогательной. Он то и дело просил прощения.
– Вы уж, господа, извините.
– Что Вы, что Вы…
Приближался Новый год. Миллионы, опять посыпавшиеся на наши головы, как манна небесная, теперь казались нам гранитными глыбами, поскольку поддержание в должном и желанном здравии нашего подопечного, заставляло нас каждый день справляться о его самочувствии, и как только в его голосе чувствовались хандра или недовольство, мы неслись к нему как угорелые, вооружённые ампулами с лекарствами и шприцами, липосомами и простагландинами, с гормонами и антиоксидантами. Мы подкалывали ему и транквилизаторы, и даже слабенькие наркотики, только бы он не хандрил, и пока нам удавалось держать его в добром здравии, мы даже уверовали в чудодейственную силу наших генных ухищрений и надеялись, что битва за крепость под названием cancer hepati уже выиграна.
Как-то позвонил Вит:
– Послушай, ста-а-рик… Мне надоело подбирать крохи со стола Америки. Вы учёные, умные, а здесь деньги под ногами валяются. Что если?..
Он наскоками бывал в Америке и видел, что мы стоим гораздо дороже, чем себя продаём. Ему это не очень нравилось, он настаивал на переезде. Он никогда не был учёным, но стал великолепным менеджером.
– Зачем нам переться в какую-то Америку, – сказал я, а сам думал о том, что, возможно, в этом и есть свой резон. Ведь нужны были огромные деньги. Миллионы монарха уже не спасали и таяли как вчерашний снег.

Глава 6
Как-то вечером мы сидели в кафе, за окном моросило, а за столиком было уютно и тихо. Жора жадно курил, сигарета за сигаретой и огрызком карандаша, откуда-то появившимся в его руке, рисовал на салфетках какие-то одному ему понятные структурные схемы. У него была страсть – всё превращать в знаки, символы, схемы, рисуя их на всём, что попадалось под руку и даже под ногу – на фильтре, на клочке газеты, на колене или на салфетке, на асфальте или веточкой на прибрежном песке… Ему нравилось марать бумагу, создавая на ней какой-либо очередной графический шедевр своей мысли.
– Понимаешь меня? – время от времени спрашивал он и, не дожидаясь ответа, продолжал одним росчерком, как Пикассо своего знаменитого голубя, рисовать корону. Я не силён в политике, но из вороха его слов и салфеточного символа царской власти можно было догадаться, что речь шла о монархии, возвращаемой Жорой на территорию нашего кафе. Жору несло. Он так быстро и сбивчиво говорил, что трудно было вставить слово и уследить за его мыслью.
– Ко мне словно прикоснулась Божья десница, – горячо произнёс он, – я теперь знаю, зачем живу…
Я не знал, куда себя девать, слушая его признания. О лечении рака, инфаркта или инсульта не было сказано ни слова, как не было упомянуто и о предупреждении старости, решении проблем долголетия. А между тем, от решения этих проблем, кормивших и одевавших нас, впрямую зависела наша жизнь.
– И мы построим, – возбуждённо говорил он, – новый мир, новый мир… Экология, экономика, социум… Но главное – дух! Главное изменить сознание этого ублюдка, объявившего себя Homo sapiens – твоего человека разумного.
– Моего?!
Мы помолчали.
Жора словно в воду глядел. Изменить сознание человека, пожалуй, самое трудное дело. И мозг его напряжённо думал об этом: нужно менять. Менять и затем, как на камне, строить новый дом, новый мир! Строить. И владеть… И владеть, конечно! Кто из нас не мечтал в своё время стать на миг Александром Великим или Наполеоном, Цезарем или Октавианом, Коперником или Эйнштейном, или, на худой конец, Чан-Кай-Ши? Пусть кинет в меня камень тот, кому хоть единожды в жизни не приходила в голову эта великая мысль: владеть миром!
Всё, что Жора рисовал на салфетках, мне не очень нравилось. Это были спирали развития и круги, и ромбы… Были и чьи-то глаза и уши, нейроциты и ДНК… Не было только звёзд. Ни пяти, ни шестиугольных. Звёзды, которые он видел здесь, на земле, его раздражали. Бесконечно же любоваться он мог только тайнами небесных звёзд. Жора был никчёмным художником, фигурки его кособочились и, хотя были плоскими, как листок фанеры, они едва держались на хрупких бумажных ногах. Я смотрел на все его художнические потуги и ухмылялся: нарисует он пирамиду или не нарисует? Нет. Нет! И вот пробил час, решил я, пришла та минута!
– Дай-ка я, – сказал я и забрал у него карандаш.
Я взял салфетку и стал рисовать на ней сначала какие-то фигурки: кружки, спирали, квадратики… Жора снисходительно улыбался, мол, давай-давай, я уже всё перепробовал.
– Вот смотри, – сказал я и смело начертил пирамиду.
– Что это? – спросил он.
– Пирамида, – сказал я тихо, – пирамида жизни. Четыре грани: экономика, экология, социум…
– А четвёртая?
– Личность, власть…
– Власть!.. Какое крепкое, сильное слово, – сказал Жора, сверкнув очами, и повторил с наслаждением, – власть!.. Как клинок! Как кортик!..
Я дождался, когда он снова вернулся ко мне и стал рассказывать о значении каждой линии на салфетке. Что-то дорисовывал, что-то чёркал… Пока салфетка не превращалась в бумажный ошмёток. Я тянулся рукой за другой…
– Пирамида, – сказал я ещё раз, – вот модель жизни.
Жора откинулся на спинку стула и посмотрел на меня.
– Ты, парень, бредишь, – произнёс он, – какая ещё пирамида?! Пирамида – это каменный гроб, яма, смерть…
Я выждал, когда он закончит, и попытался продолжить рассказ.
– Брось, – сказал Жора, – тебе не идёт быть упрямцем. Ты же знаешь: я их терпеть не могу. Упрямство – это явный признак…
– Тупости, – сказал я, – я знаю.
Я и не думал обидеться, я понимал, я чутьём, шестым чувством своим ощущал, что пирамида прекрасна. И Жора, я уверен, тоже почуял: это то, что он так долго искал! На то он и Чуич, чтобы ловить на лету! Пирамида, как ничто другое, вместила в себя существо жизни. Это было новое представление о жизни, новый брэнд. Геометрическая пространственная модель. Как модель атома. Или модель ДНК. Я увидел мгновенную искру не то чтобы зависти, нет, искромётную вспышку обиды, может быть, сожаления и внутреннего неудовольствия, даже разочарования собственной персоной: почему не я?! Почему не мне пришла в голову эта мысль? Такое бывает: ты думаешь, мучаешься, сходишь с ума от того, что не в состоянии разложить, так сказать, по полочкам свои представления о чём-то значимом для тебя, важном, скажем, о жизни, и вдруг кто-то приходит и заявляет: «Смотри: это же пирамида!». И у тебя выпадают глаза: в самом деле! Именно в такую минуту Архимед и проорал свою «Эврику!» Но глаза загораются и тот же час тухнут: только слепой мог этого не увидеть. Такое бывает. Теперь мы сидели и просто молчали. Как-то не было слов. Я чёркал очередную салфетку, Жора раскурил свою трубку.
– Налить? – спросил он и потянулся рукой к бутылке.
Я кивнул: давай.
– Знаешь, – сказал потом Жора, – в этом что-то есть.
Он слово в слово повторил слова Вильяма Задорского. Ничего другого от него я и не ждал. Ещё бы! Есть не какое-то «что-то», а именно то, что нам было нужно. Вскоре мы в этом удостоверились в полной мере.
– Смотри, – снова с жаром сказал я, суя ему под нос свежую салфетку с красивенькой пирамидой, – смотри…
– Ладно, ладно, я понял.
Ещё бы! Как такую простоту не понять!
– Здесь всё, – сказал я, – основание – это весь генофонд жизни, на вершине – Иисус.
– Да, – сказал Жора, – мне нравится. Вершина – это точка абсолютной гармонии всех её составляющих.
Он и мою мысль повторил слово в слово!
– Точно! Точка! Точка абсолютного совершенства, – кивнул я, – если хочешь – трон Иисуса Христа.
– Трон?!
Он выкрикнул это слово и сам себе удивился. Он был просто обезоружен моими доводами. Я гордился и торжествовал, видя, как Жора был потрясён моей придумкой.
– Слушай, – сказал он, – ты опять гений!.. Прекрасный образ! Мы ведь редко думаем словами, хотя, собственно, здесь слова уже и не нужны. Но вот ещё что…
Он задумался на секунду и тут же обречённо прорек:
– Совершенства ведь не бывает…
Он сказал это так тихо, что мне пришлось читать по губам.
Как раз в этот момент я было пригубил рюмку, но тотчас оторвал её от губ и приподнял над столом. Я спешил ему на помощь.
– Ты тоже гений, давай выпьем за это. За нас, гениев…
Жора отложил трубку в сторону, взял свою рюмку, и теперь искренняя обворожительная улыбка озарила его лицо.
– За нас, гениев, – согласился он, мы чокнулись и опрокинули в себя содержимое рюмок.
Потом мы долго молчали. Он тоже стал рисовать пирамиды, затем конусы, многоугольники и даже какие-то тетраэдры или октаэдры. Но они ни в какое сравнение не шли с моей пирамидой. Мне нравилась лишь его похвала: «Мне нравится».
– Невероятно, – вполголоса произнёс он, – но ещё вчера я жил как слепой… Слушай, мне нравится, – повторил он, – это – совершенно! Как круг! Просто и совершенно!
Он не только прозрел, но и принял мою пирамиду. Как неизбежность. Как приговор палача. Как крест! Мы легко водрузили её на свои плечи и готовы были нести в мир людей.
– Знаешь, я понял теперь, чего мне так не хватало – воздуха!..
Я смотрел на него в ожидании пояснений. Он даже стукнул себя кулаком по лбу с досады, что не ему пришла в голову мысль о Пирамиде.
– Воздуха, – повторил он, – объёма, пространства… Определённо!
Воздушная, пространственная модель жизни – это была моя придумка! Я сиял! Как здорово! Просто прекрасно!
– Идея твоя, на мой взгляд, потрясающа, – сказал Жора, – мы должны её хорошенько поэксплуатировать. Вытащить из неё все жилы…
– Да, – сказал я, – выпить все соки…
Жорина похвала, одобрение и его признание возбуждали и оживляли меня: я горячился, острил, невпопад хохотал… Да-да, это была истерика открывателя. Не каждому удавалось снискать Жорино восхищение. Впору было бы выкрикнуть своё «Эврика!», но я удержался.
– Всё имеет свою цену, но самые большие деньги умные люди выкладывают за идею, реализация которой вскоре с лихвой окупается и приносит баснословную прибыль, просто бешеные деньги. Вот только как прилепить сюда наши клеточки? – задумчиво произнёс Жора. – Над этим мы должны ещё потрудиться…
Это был самый главный вопрос: как? А ведь тогда мы уже знали, как на него ответить. Но не сказали об этом друг другу. Мы ещё опасались неверных формулировок, неточностей в подборе слов, мы знали, как это важно – дождаться словам своего часа. И мы верили своей интуиции: наши клеточки тут были как раз очень кстати. Оставался открытым вопрос финансирования.
– И знаешь, – добавил он, – меня просто убивает такое неслыханное равнодушие к совершенству…
Я это уже не раз слышал от него. Я знал: даже самая никчёмная глупость его раздражала.
– А что, – неожиданно спросил он, – ты нашёл свою Ти?
Я сделал вид, что не понимал о ком речь.
– Тину, ну… ту что…
Он кашлянул, как бы набирая голос, затем:
«… пока делёж и кутерьма: кому – сума, кому тюрьма
И от ухмылок сводит лица,
Давай с тобой поговорим, пока стоит Ершалаим
И целы храмы и столицы…».
Я только дивился Жоре: когда он успевал выучить Тинины стихи. И где он их взял? Интернет его никогда не привлекал – пауки в паутине…
– Не-а, – сказал я, – где б я её искал? И как ты себе это представляешь? Да и зачем?
Я делал вид, что Тина никогда меня не интересовала. Стишки у неё, конечно, так себе, но чтобы разыскивать её… Зачем? Так, завираясь на каждом шагу о придуманных мною её достоинствах, я пытался спрятать её от Жоры. Только много лет спустя я понял, как жалки были мои уловки. Тина ведь не та, кого можно спрятать во внутренний карман или усадить в бочку, как Диогена. Прозрение пришло годы спустя.
– Врёшь, – сказал Жора, – небось держишь её взаперти в какой-нибудь башенке из слоновой кости, таскаешь ей завтраки и обеды, делишь с ней ужины… Ух, хитрюган! Знаю я тебя, мышку серую…
– Жор, брось, не юродствуй…
– Делишь, делишь… и не только ужины…
Вот так на измятых салфетках какого-то ночного кафе мы и набросали первый план строительства Пирамиды. Тогда мы жаждали вытащить из неё все жилы, выпить все её соки… Эх, знать бы нам тогда, что всё так грустно закончится… Но в тот день я ни разу не произнёс его фразу, когда-то брошенную как камень в мой огород: «Совершенства ведь не бывает…». Как же он оказался прав!
– Мне кажется, что и ты разлил для меня своё масло, – сказал тогда Жора, – как та Аннушка… Да, нужно спешить работать, времени крайне мало.
Он на секунду задумался, затем произнёс:
– Спору нет, твоя Пирамида прекрасна! Но как её формализовать?
Ему было около тридцати пяти. «Работать» было его любимым словом. Однажды я спросил, не хочется ли ему отдохнуть, уехать на неделю-другую к морю, уйти в горы…
– Я буду работать, даже если меня подвесят вниз головой, – сказал он, ни на секунду не задумываясь.
Меня поразил его ответ. Я не считал его трудоголиком, он много времени проводил, мне казалось, впустую, мог сидеть в задумчивости часами, жуя свои кедровые орешки и перебирая чётки, и попыхивая трубкой, просто откровенно бездельничая.
– Даже за яйца, – прибавил он.
– Что «за яйца»? – не совсем понимая его, спросил я.
– Подвесят…
Он сухо улыбнулся и в подтверждение своих слов утвердительно кивнул: да!
– А ты хотел бы умереть молодым? – неожиданно спросил он. И, секунду помедлив, добавил, – ладно… договоримся.
Я не знал, что на это ответить: умирать мне не хотелось. К тому же он меня уже не раз спрашивал об этом. Почему? А о чём мы должны были договориться, я понятия не имел.
Что же касается Тины…
У меня голова звоном звенела: это – она!
И я готов был выстроить для неё эту самую башню из самой белой слоновой кости. И заточить её напрочь! Посадить даже на цепь! Золотую… Только бы она…
Вот дурак-то!

Глава 7
Идея Пирамиды жизни пришла мне в голову совсем неожиданно в чьей-то приёмной…
– Ты рассказывал, – напоминает Лена.
– Да. И она не оставляла теперь меня ни на минуту: Пирамида – вот гнездо человеческой жизни! Теперь я носился со своей Пирамидой, как… Как… Мир перевернулся!..
Мы с Жорой просто ошалели от радостного предвкушения немедленной перестройки мира. Да-да, эта была та перестройка, о которой мир так долго мечтал! И там уже грелось на завалинке в ярких лучах нового солнышка наше хрупкое совершенство. Мы вдруг легко нашли ему тёплое место, и теперь оно высиживало свои яйца. Оставалась нерешённой проблема гена.
– Гена?
– Однажды я застрял в пробке и не знал, куда себя деть. Мы двигались медленно, метр, ещё метр… Я опаздывал на какую-то встречу… Взгляд мой упирался в номерной знак впереди стоящей машины, а мысли бродили по долине Нила. Назойливо гудели клаксоны, я включил кондиционер и поднял стёкла… Уж не помню, из каких чисел состоял на машине тот номер, но я прекрасно видел на нём три буквы: ДНК. ДНК! Машины с таким номером в Москве не встречаются, откуда же взялась эта? Я не вышел, чтобы у водителя удовлетворить своё любопытство, я просто заорал: «ДНК!..». Меня вдруг осенило: феноменология гена! Это как выходишь из тьмы на яркое солнце! Вот решение всех проблем!
– Ты поёшь гимны гену, и это не может не восхищать, – говорит Лена, – но ты не можешь не знать, что… Тебе не кажется, что твоя Пирамида горбатая?.. Что вершина её из сусального золота, а грани выкрашены краской для пола? Или для стен психбольниц!
Лене тоже не совсем нравилась наша Пирамида. Я защищался:
– В том-то и дело, в этом-то и суть, – произношу я, – мы выгорбили её до неузнаваемости. До непристойности! Мы ведь и пришли сюда, чтобы выровнять этот горб!
Сидя потом вечером дома, я рассуждал: управлять феноменологией жизни через геном! Именно здесь сокрыта сокровенная тайна жизни. А недра гена просто натоптаны информацией о твоём прошлом, настоящем и будущем. Задача заключается в том, как раскрутить эту информацию во благо, как её правильно разрулить. Если вожжи генофонда в твоих руках – ты властелин жизни! Ведь давно известно, что тот, кто владеет информацией, тот владеет и миром. Значит – ДНК! Засилие ДНК! Во всех составных частях Пирамиды! Вот и всё решение! Но это было только озарение, первый гром, вспышка молнии…До воплощения идеи было ещё далеко.
И откуда здесь, в Москве, думал я, появилась эта машина с тремя пророческими буквами на номере?
Только через три месяца мы приступили к первым экспериментам.
С этого момента мы уже жили в своей Пирамиде. Не было часа, чтобы мы не обменялись свежими впечатлениями о Её устройстве.
– Тине-то отвели хоть закуток? – спрашивает Лена.
– Ой, Тине… с Тиной… у Тины… Знаешь…
– Не хочешь – не говори, – говорит Лена.
– Да я бы рад, рад… Только разве расскажешь?..
Так была провозглашена Пирамида!

Глава 8
В суете сует мы не заметили, как подкралась зима. Навалило снегу, который выбелил всю Москву и скрипел под ногами, холодя душу. С приходом зимы пришло и время получения очередного миллиона. Мы с Жорой ни разу не обмолвились об этом, но каждый из нас ждал этого момента, поскольку денег всегда не хватало. Их, как известно, никогда не бывает много. Всегда что-то попадётся на глаза или подвернётся под руку такое, без чего невозможно представить себе дальнейшее существование. То новенький компьютер последнего поколения, то японский спектрофотометр с международной выставки, то старенькая иномарка монгольского дипломата, а то и дачный участок с рубленным домиком где-нибудь в Переделкино или в той же Баковке. Да мало ли куда и на что можно тратить бешеные деньги! Между тем, наши миллионы взяли, что называется, нас за горло. К тому времени Вит удачно провернул весьма выгодную сделку с приобретением каких-то ларьков и киосков, разбросанных по всей Москве и даже в её пригородах. Шла бойкая торговля то ли женским нижним бельём, то ли бубликами и пирожками, где-то, рассказывал Вит, мы открыли магазинчик по продаже бижутерии, а в самом центре столицы – парфюмерный киоск. Только табачных лавок было штук семь, множество вино-водочных ларьков, а вскоре и несколько пивных баров. Потом были и салон старых иномарок, и какая-то картинная галерея, и даже, кажется, какое-то оружие, не то автоматы, не то бронетранспортёры, если не целые ракетные установки. Когда Вит об этом рассказывал, Жора не мог сдержать улыбки.
– Вот мы и превратились в торгашей. В рост-то деньги кому-то даёшь? – спрашивал он у Вита, – не жалей, взымай пеню, бери мзду, шантажируй своих клиентов. Скоро станем Крезами и Гобсеками и заживём припеваючи! Ты не устал жить в этой грязи?
– Аа-а ты? – в свою очередь спрашивал Вит.
Такие Жорины шуточки-издёвки не производили на Вита никакого впечатления. Всю эту Жорину муть он пропускал мимо ушей, выслушивал Жору молча, глядя на него своими рачьими жёлто-зелёными глазами, ни разу не моргнув и не отводя взгляда. Иногда он прищуривал веки, и мягкая улыбка озаряла его лицо, и было ясно, что он думает о чём-то приятном, радостном, добром. Он знал одно: деньги не пахнут, и ещё никто от них не отказывался. Когда долго бродишь по миру в поисках повседневного хлеба, не спишь по ночам, голодаешь, варясь в этом затхлом вонючем вареве, и однажды вдруг чуешь и рылом, и ухом, чуешь вдруг – есть, нашёл! в тебе тотчас, сию же секунду, в тот же миг, это как крик, в тебе вспыхивает пожар обладания. Нашёл! Зацепил! Ухватил жилу… Крепко! Как хвост той Жар-птицы, которую ловит весь мир, сколько помнит себя человек. Это чувство знакомо каждому, кто хоть раз чуял запах кредиток. Ни я, ни, понятно, Жора этим чувством не были наделены, но у нас был Вит с нюхом гончей. И здесь среди нас ему не было равных. Говоря коротко, наш бизнес процветал, и мы с Жорой жили припеваючи, не дуя ни в ус, ни в ухо, получая от Вита солидные дивиденды и не заботясь о завтрашнем дне. Это гораздо позже Вит со своей братией освоили конвейер и стал делать деньги на выращивании у стариков и старух новых зубов. Но до этого нам ещё надо было дожить. А пока мы занимались своим важным делом, не позволяя себе снизойти до торгашеской суеты, и нам казалось, что так будет всегда.
– Есть такая притча, – говорит Лена, – знаешь? Приходит мужик к мудрецу… Знаешь?
– Не…
– Приходит мужик к мудрецу и говорит: «Дед, всё так плохо… кончились деньги, ушла жена, никто не любит…». «Так будет не всегда, – отвечает мудрец, – иди, молись…». Через время приходит мужик, весь светится!.. «Слушай, дед, у меня просто нет слов, вот тебе подарки…». «Брось их в угол, говорит мудрец, иди молись… Так будет не всегда».
– Вот-вот, – говорю я, – так будет не всегда… Разузнав, что к Новому году мы получим очередное вознаграждение от нашего мецената и несостоявшегося пока ещё воинственного монарха, Вит прилип к нам, как плесень к дорогому сыру. Он уже не миндальничал с нами, не просил относиться к нашему делу с холодком, он требовал…

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.